Мать Цзян Хэ, увидев сына в прозрачном гробу, истерически зарыдала и всем телом повалилась на стеклянную крышку; никто из окружающих не мог ее унять. Торжественная церемониальная тишина взорвалась криками. У Бай Би начала кружиться голова, и она прислонилась к гробу, вглядываясь в лицо покоившегося там жениха.

На Цзян Хэ был недавно купленный импортный костюм, волосы гладко зачесаны, грим тоже нанесли очень аккуратно, пожалуй, только цвет лица слишком белый, но он и при жизни был бледным, поэтому мертвое тело не вызывало страха. Бай Би увидела его сбоку, и ей показалось, что Цзян Хэ лежащий в гробу, приоткрыл глаза и улыбнулся.

Вот, взять хотя бы его европейский костюм. Если бы Цзян Хэ прожил еще месяц, он пришел бы в нем на свадьбу, и тогда Бай Би могла бы надеть белую фату. Она знала, что белая фата очень подходит к ее фигуре; она стояла бы у входа в банкетный зал, а все прохожие устремляли бы к ней взгляды точно так же, как присутствующие в зале люди смотрят на нее во время траурной церемонии. Бай Би подумала, что на свадьбе свекор и свекровь от радости пели бы, не закрывая рта, и осыпали бы всех благопожеланиями счастья, и их деревенскому говору, на слух более схожему с иностранным языком, никто не придавал бы значения. После приезда в заранее отстроенный новый дом Цзян Хэ скинул бы европейский костюм, рубашку и майку. Затем помог бы Бай Би освободиться от фаты, от всей плотно облегающей одежды, стал бы ощупывать и осязать все ее тело. А уж потом…

Никогда уже не будет «потом», сказала себе Бай Би, отрешаясь от бредовых грез. И вновь увидела перед собой жениха, лежащего в стеклянном гробу. Она больше не пыталась вообразить, как Цзян Хэ снимает свой новехонький европейский костюм, сбрасывает с себя всю одежду… даже не понимала, что это может означать.