Ровно за три месяца до убийства в Мартингейле миссис Макси устроила прием. Спустя годы, когда судебный процесс почти стерся в памяти – остались лишь скан­дальные подробности да заголовки на по­желтевших газетных страницах, которыми застилали полки в кухонном буфете, – Элеонора Макси вспомнила тот весенний вечер как первый эпизод трагедии. Па­мять, капризная и своевольная, воскре­шала картину ничем не примечательного ужина, окутывая ее аурой дурных пред­чувствий и тревоги. Теперь, в ретроспек­тиве, он казался ритуальной встречей под одной крышей жертвы и подозреваемых. Прологом к сцене убийства. На самом деле на ужине присутствовали не все подозре­ваемые. Во-первых, Феликс Херн в тот уик-энд не был в Мартингейле. Но в во­ображении Элеоноры Макси он тоже си­дел за столом, следя насмешливым и пыт­ливым взглядом за гримасами и ужимка­ми входящих в роль актеров.

Конечно же, вечер был заурядным и скуч­ным. Трое гостей – доктор Эппс, вика­рий и мисс Лидделл, смотрительница приюта св. Марии для девочек, – слишком часто сиживали за одним столом, чтобы ждать друг от друга чего-нибудь новенького или испы­тывать от подобного соседства особый вос­торг. Кэтрин Бауэрз была непривычно мол­чалива, а Стивен Макси и его сестра Де­бора Рискоу с трудом сдерживали раздра­жение: Стивен не приезжал домой из сво­ей больницы больше месяца, и пожалуй­ста – именно в этот день устроили прием. Миссис Макси только что взяла в горнич­ные мать-одиночку из приюта мисс Лид­делл, и девушка первый раз прислуживала гостям. Но напряжение, сковавшее всех уча­стников трапезы, вряд ли было вызвано при­сутствием Салли Джапп, ставившей блюда перед миссис Макси и убиравшей тарелки с завидной сноровкой, которую отметила не без удовлетворения мисс Лидделл.

Судя по всему, по крайней мере, один гость был безмятежно счастлив. Бернард Хинкс, викарий Чадфлита, был холостя­ком, и любая возможность увильнуть от сытной, но неудобоваримой стряпни сво­ей сестрицы, которая вела его хозяйство, – она-то никогда не разъезжала по гостям! – оборачивалась для него истинным праздником, так что ему было не до светской болтовни.