- Мне необходимо уточнить один факт. В отряде был такой... Виктор Рожок...

Он весь напрягается, пальцы непроизвольно расстегивают и застегивают пуговицу на спецовке. Затем кладет тряпку на капот машины и оглядывается двор пуст, мы с ним - одни. Теперь мне лучше видно его светло-карие, с желтоватыми белками - рыжие глаза. Странное выражение мелькает в них. А возможно, оно мне чудится. Я продолжаю:

- Так вот, у меня имеются сведения, что Рожок - предатель.

На несколько минут тишина становится взрывчатой, как порох.

- Это правда, - отвечает он с глухим придыханием. Его правое веко подергивается, как у курицы, мутные капли пота выступают на широком вогнутом лбу.

- О нем знают? Что с ним сделали?

Его взгляд на миг касается моего лица и испуганно, будто обжегшись, отскакивает. Я уже знаю, кто передо мной, прежде чем он успевает это сказать:

- Я тот самый... Виктор Остапович Рожок. Ну и что?

- Вы живы?

- Как видите.

Веко подергивается все сильней, губы дрожат и извиваются, как два дождевых червя.

- Вы... молодой человек... Не знаю, кто вы такой и знать не хочу. Что вам известно о войне, о партизанах, о том, как гестаповцы умели допрашивать? Мне тогда было меньше, чем вам, - всего девятнадцать лет. Я свое получил и от них, и от наших. Отсидел пятнадцать лет. Пятнадцать лет в лагерях строгого режима. Имеете представление? Работал как проклятый. Еще и сейчас продолжается инерция. Пробовал искупить вину. Вербовался в самые трудные, в самые глухие места. Себя не жалел. А потом являетесь вы. Удивляетесь: "Вы живы?" Да я, может, был бы рад сто раз умереть. А земля пока носит. Носит...

- Из-за вас погибли люди.

- Так ведь это было давно. Очень давно. А с той поры я, может, сто жизней спас... Об этом забыли, да? - Его веко подергивается все сильнее, он смотрит на меня затравленно и зло. Солнце освещает нижнюю часть его лица - дрожащие губы, острый, ощетиненный подбородок.