— Обычно, ваше величество? — воин криво усмехается. Не замечая того, что между ним и Видящей уже установилась связь.
— Да… — кивает мать. И продолжает говорить, вворачивая в свою речь 'сигнальные' слова: — Прикоснись пальцем к подлокотникам своего кресла. Чувствуешь, насколько они гладкие? Их полировали руки убийц, грабителей, воров — всех тех, чьи преступления настолько серьезны, что такой кары, как смерть, для них слишком мало. Кошмар — это место, где им воздается по заслугам. Тем, кто испытывал удовольствие, перехватывая глотки своим беззащитным жертвам, дают ощутить то же самое, но с другой стороны. И та же боль, но во много раз острее, превращает их жизнь в ад…
Мама едва заметно приподнимает бровь, и в разговор вступаю я:
— Да, ты не убийца. И не грабитель. Ты человек, который посвятил жизнь служению своему королю. Поэтому у тебя есть шанс снова прикоснуться к рукояти своего меча, ощутить кожей легкий ветерок и вкусить сладость молодого вина…
Воин угрюмо смотрит в огонь и молчит.
Все правильно: как говорит народная мудрость, бесплатный сыр бывает только в мышеловках, а значит, в нашем еще не озвученном предложении должен быть какой-то подвох…
— Зачем искать в наших словах второе дно? — почувствовав, что элиреец вот-вот упрется, и решит отказываться от любых наших предложений, усмехается мама. — Мы прекрасно знаем, что ты — самый обычный сотрудник тайной службы Элиреи из небольшого городка Байсо. А таким, как ты, страшные секреты не доверяют. Согласен?
— Да, ваше величество… — облегченно выдыхает воин. И в его голосе появляется легкий отголосок надежды.
— Отлично. А еще тебе стоит задуматься о том, что раз в пыточной нет ни палачей, ни стражников, то пытки тебе не грозят. Ремни, удерживающие тебя в кресле — лишь средство предосторожности во время нашей беседы. Так что забудь про них, расслабься, погрейся у камина и отвечай на те наши вопросы, которые захочешь сам. Кстати, если ты вдумаешься в их смысл, то ощутишь, что в них нет ничего такого, что бы могло как-то повредить Элирее или его величеству Вильфорду Берверу. А теперь я пойду и усядусь в свое кресло — беседа будет долгой, и стоять во время нее мне хочется…