Он был сейчас совсем не похож на того Виктора Сергеевича, который кричал и топал ногой несколько минут назад. Его узкое лицо стало удивительно мягким, слегка печальным, глаза вбирали в себя свет, и вдруг снова засветились, но уже по-иному - матово, ласково:

- Знаете, - сказал он доверительно, - я очень счастливый человек, что имею таких сотрудников. Они не дают подавлять себя. И правильно делают. Иначе всем было бы неинтересно.

И опять он задумался о том же, потому что через секунду произнес:

..."Когда же сольются наши пути, увидим, куда мы шли, и что нас ждало в конце пути, и кто нас у финиша ждал..."

Мне показалось, что в комнате сгустились тени, стали часовыми в углах, за шкафами термостатов, легко легли на его выпуклый шишковатый лоб. Потом я понял, что на распределителе выключили фонари подсветки.

Виктор Сергеевич повел плечами, будто сбрасывал оцепенение, лукаво улыбнулся и без всякого видимого перехода сказал:

- А Таня эта хорошая девушка, однако. Не побежала ведь оправдываться. Что скажете, холостой добрый молодец?

Погрозил пальцем, круто повернулся на каблуках и вышел из лаборатории.

"Все-таки обиделся, - подумал я. - Надо будет зайти, повиниться, словно невзначай..."

* * *

Но он сам пришел на второй же день. Это тоже было в его манере совершенно не считаться с субординацией, - особенно если ему казалось, что кого-то обидел.

Походил по лаборатории, порасспрадшвал о чем-то профессора Рябчуна, задышал над моим ухом. Я не оборачивался. Через полсекунды он сказал:

- Я снял "строгий" из выговора. А где* Татьяна?

- Здравствуйте, Виктор Сергеевич. Извините, замотался, увлекся...

- Это я уже понял, хитрый добрый молодец. Так где Татьяна? - В виварии она, Виктор Сергеевич. Опал хандрит. - Пойдемте взглянем. Он так и не уточнил, на кого "взглянем". Таня снимала показания с датчиков. Увидев нас, поспешила навстречу с бумажной лентой в руке, поздоровалась с академиком.