Старуха стала отвязывать от забора сумку с цигарками.

За спиной знакомо лязгнула чемоданная крышка.

Она повернулась, настолько резко, насколько позволяло разбитое тело. Скелет закрыл чемодан, поднял его и протягивал старухе.

«Шо ж они, не видют?»

Старуха стрельнула глазами в сторону торговок. Те мелко переругивались — как семечки щелкали, — на нее не смотрели.

«А прохожие?»

— Я позвоню ему вечером. Он обещал снять e-mail. Если перешлют прайс-лист — скажет.

— Пускай заархивирует и сбросит на дискету. И…

— Я, е…ть, Кирилычу — одно, ты — другое! Те, е…ть, думай!

— Ты б зараньше говорил — е…ть!

— Твою…! Когда?!..

— Я пришла, говорю: мне надо на минуточку отойти. Когда еще можно сделать нормальную прическу? Ну, ты понимаешь… А он — нет! Смирненка, между прочим, вообще никогда на работе не бывает, а я один раз…

— Я…

— Я!..

— Я!..

— Дай сюда! — буркнула старуха. Она закинула сумку с «товаром» на спину, выхватила из скелетовых рук чемодан и зашаркала по снегу вдоль людского потока. Тело шаталось из стороны в сторону, как маятник; было одновременно жарко и холодно, и до дома, казалось, дальше, чем до неба. Сзади смущенно шагал скелет — как побитый виноватый дог.

Старуха свернула с Мельникова на Белорусскую, дворами добираясь до знакомого парадного. Она надеялась, что скелет отвяжется: уже поняла, что он далеко не Смерть. Скелет не отвязывался.

Вьюжило, редкие фонари мерцали, как глаза бродячих собак. Где-то вдалеке зазвенело стекло, тонкий голос испуганно выругался. Лязгнули двери троллейбуса. Ночные звуки разносились по пустынной улице и темным дворам, гулко отзывались в висках.

— Может, помочь? — несмело спросил скелет. — Тебе ведь тяжело. И больно.