— Я удивляюсь, как ты еще выдержал эти два дня! Думаешь, я не замечал, каким кислым становилось твое лицо, лишь только я натягивал лук? Еще немного, и я бы сам попросил тебя об этом: боги охоты не любят недовольных лиц и отворачиваются от унылых охотников! — Прости меня, Конан… Мне очень стыдно: я сам пригласил тебя на охоту и сам же отказываюсь разделить с тобой ее волнения, опасности и радости. Но пойми меня! мне никак не забыть того олененка, убитого нами. Помнишь, Алмена сказала, что душа его очень испугана, и мечется, и ищет свою мать…

— Помню ли я? — Киммериец помрачнел и с горечью усмехнулся. — Уж лучше бы мне было это забыть, клянусь Кромом!.. Но не надо так долго извиняться. Я вовсе не в обиде. У нас ведь с тобой остаются еще вечера, разве не так?..

Вечера у лениво пляшущего костерка были долгими, незаметно переходящими в тихие летние ночи. Уставший за день, возбужденный и голодный охотник уписывал за обе щеки то, что приготовил ему Шумри, а тот сопровождал процесс насыщения приятеля тихой музыкой, легко пощипывая струны лютни. Наевшись, Конан разваливался на новенькой, только что высушенной шкуре медведя, и наступала пора долгих бесед.

Каждому было что рассказать другу, ведь со времени их разлуки и Конан, и Шумри пережили и прочувствовали немало.

С каждым днем друзья вместе с парой неутомимых сильных слуг забирались все глубже и глубже в глухие, труднопроходимые чащи. Уже с третьего дня им перестали попадаться какие-либо следы присутствия человека — ни мостков через ручьи, ни охотничьих избушек, ни пней. Тропы, по которым пробирались их кони, были протоптаны оленями и лосями. Лоси, медведи и зубры, встречавшиеся им, становились все более неосторожными, непугаными, что также показывало, как редко в эти края забредал человек. Несмотря на глушь, заблудиться они не боялись, так как на шее Шумри висел медальон с трепещущей стрелкой, чей конец всегда указывал точно на юг, тот самый, с которым они не так давно совершали свое долгое путешествие к берегам Южного Океана.