– Справились, трусы! Четырнадцать мужиков на одну…

Докончить не успела, получила удар по затылку – и пришла вязкая темнота.

Сознание не имело ни малейшего желания присоединяться к телу, сообщая, что дураков тут нет, ему и снаружи не кисло. Тело не сильно-то и уговаривало, поскольку, приблизившись, сознание приносило только боль. Нет, боль, холод и какое-то странное покачивание. Я не мешала спорам между ними, попросту плывя на волнах из болезненной мари – вверх, вниз, вверх, вниз. Мне чудилось: 'скрип-скрип, скрип- скрип', порой перед глазами мелькали металлические прутья, но все видения сносило волной муторной боли и опять вверх-вниз, вверх- вниз…

Реальность дрожала и двоилась. Мне то безумно хотелось согреться, и я стучала зубами, как волк из детской сказки, то изнемогала от невозможного, невыносимого жара. Тошнило. На голове и глазах – толстая льняная повязка. Ее иногда снимали, иногда завязывали глаза по-новой.

Время от времени меня поили какой-то горькой дрянью, укутывали в теплую меховую доху и делали перевязки, намазывая раны сильнопахнущей темной мазью, похожей на деготь. Мне было дурно, так дурно, что я потеряла всякий стыд, отдаваясь в чужие руки. Видела лекаря через раз, и только руки, бережно опутывающие меня новыми чистыми бинтами. Скрип- скрип, скрип- скрип…

Отупляющая повторяемость – боль, жар, холод и руки. Горький напиток, несущий желанный покой, мирное забытье без мутных огненных кошмаров и вновь всплески боли от заново перевязываемых ран. И над всем этим невыносимо болела голова…

Очнулась я от промозглого холода и сырости, пропитавшей до самых костей. Где я? С трудом приподнявшись на локте здоровой руки, разглядывала необычайно 'дружественную' камеру без окон, с мокрой слизью на стенах. Попутно обнаружила дополнительные украшения на руках и шее. Выполнил-таки обещание – посадил в клетку, снабдив кандалами и ошейником. Слово сдержал, хвалю. Долг платежом страшен.

Подползла к стене и, облокотившись спиной, внимательно изучила кандалы.