— Моя не понимай! — нагло ответил вождь и уставился на саквояж.

Пришлось вынуть еще бутылку.

— Моя очень плоха понимай твоя! — Вождь пучил желтушные глазища, надувал губы и ждал. Грумс достал еще бутылку.

— О-о, моя почти нашла общий язык с твоя! Почти-почти! — проканючил вождь.

Грумс встал, двинул ногой саквояж в сторону бутылок и уже собирался нагнуться, чтобы уложить их на прежние места. Но вождь ухватил его сальной ладошкой за щиколотку, остановил.

— Ну это просто неинтеллигентно, комиссар, — сказал с московским акцентом. — Мы же культурные люди!

Грумс передумал. Он вытащил последнюю бутылку из саквояжа и придвинул ее к первым двум, стоящим перед вождем.

— Ну?! — рявкнул он совсем неинтеллигентно.

Вождь хлопнул в ладоши.

На его хлопок никто не отозвался. Парни из прислуги продолжали усиленно махать пальмовыми ветвями. Тоща вождь с кряхтением приподнялся и, припадая на левую ногу, пошел в хижину. Появился он нескоро. Но появился не с пустыми руками.

В раскрытой ладони вождь держал два черных шарика — точно таких же, как и у Грумса. Он их сразу же отдал следователю.

— Каменные слезы бнхгуро-нгхоро! Он их оставил на тропе.

— Ладно! Давайте, давайте скорей! — сказал Грумс.

И засунул «слезы» в карман. — Что там у вас еще?!

Другой рукой вождь волочил за собой по земле какую-то серенькую штуковину яйцеобразной формы и с тоненькой ручкой, он волочил ее за длинную, явно имевшую иное происхождение веревочку, которую приспособили к штуковине его люди.

— Вот, забирайте! Два дня я себе ломал голову над этой штукой, — сказал он капризно, — но так и не разобрался в ней! Во всяком случае, стрелять из нее нельзя, комиссар. Забирайте! А там уж сами решайте, откуда она взялась в джунглях. Может, вам еще хорошенько врежут за то, что вы лезете в такие области, куда лезть благонамеренным гражданам не полагается! И правильно сделают, если врежут! Только предупреждаю, я тут ни при чем! Я ничего не хочу знать о тех хреновинах, которые изобретают наши яйцеголовые парни в своих лабораториях, понятно?!