Довольно долго парил я в небесах, обозревая хлыновские окрестности, но вскоре, почувствовав усталость, решил спуститься на землю. Взмахнув последний раз крылами, взглянул я вниз и ринулся в пике. Признаюсь, дядюшка, я рисковал. Скорость моя с каждой секундой росла, воздух шумел в ушах, но я все падал и падал. «Так вот в чем прелесть? — шептал я в ликовании. — Она в паденье…»

Вдруг на просеке метрах в ста позади себя увидел трех недорослей-террористов. Они шли в обнимку, бравые и лихие, и, криво раскрывая рты, горланили песню. «Серебрится серенький дымок, — донес до меня ветер, — над родимым домом в час заката…» «О-о-ох! — задрожал я в жажде мести. — О-ох!» Ей-богу, я не узнавал себя. Ну, зачем было мне бросаться к ним, зачем мстить? Раньше бы я этого точно не сделал. Не люблю ужаса драки, противен мне страх и свой, и чужой. Но в тот момент я рассуждал по-иному и, как гладиатор, кинулся к юнцам. Через какие-то мгновения уже приземлился я на просеке и притаился за елью. Тело мое ходило ходуном. Но страха не было. Уверенность наполняла сердце. Я еще не знал, что предприму, но почему-то точно знал, что справлюсь с ними.

Месть

— А ну стой! — шагнул я из-за дерева, когда мальчики приблизились. — А ну, шелупонь, на колени!

Ах, дядюшка, видели бы вы их лица! Хороши они были? Ничего не скажешь. Как в финале «Ревизора», даже хлестче… Челюсти у пацанов отвисли, рты пораскрылись, и глаза, как у кроликов, глупо-глупо эдак помаргивали. Я чувствовал себя дрессировщиком перед испуганными животными. Все было при мне — и кураж, и поза, не хватало только стека, чтобы пощелкать им перед носом у оробевших юнцов.

— На колени! — еще раз гаркнул я во всю мощь своих легких. — Ну! Или я вас… — И тут, дядюшка, я не рассчитал, связки мои не выдержали, и вместо молодецкого гыка из горла вылетел едва слышный шепот. И в тот же миг (вот что значит потерять кураж) самый рослый из парней — рыжий, с раскосыми шальными глазами, — видно, опомнившись от шока, криво улыбнулся и, сжимая кулаки, шагнул ко мне: