— Меня позвали, у меня нет другого выбора, я должен отвечать. Я должен говорить правду и только правду, и я сказал то, что ты хотел услышать.

Огарок свечи растаял, и стеарин растекся по черепу. Фитиль вспыхнул и погас; глазницы потухли; голос смолк. Билаф встряхнулся.

— Что он хотел этим сказать? — пробормотал домм.

Колдун пожал плечами.

— Мертвецы говорят загадками.

— Но он сказал мне правду?

Гомус кивнул.

— Ты же слышал — мертвые не могут говорить неправду.

— Тогда все сходится. — Билаф встал, собираясь уйти. — Тобиас станет наследником, а Каландрилл — священником. Благодарю, Гомус.

— Я здесь, чтобы служить тебе, — пробормотал колдун, услужливо улыбаясь Билафу, торопливо покидавшему освещенную красным светом комнату.

Хотя весна уже делала первые робкие шаги по побережью Лиссе, по-зимнему холодные волны все еще яростно набрасывались на берега залива. А по улицам Секки уже гулял теплый ветерок, и Каландриллу стало жарко в плаще, благодаря которому он хотел пройти неузнанным. Он выбрал самый дешевый плащ во всем дворце, но все же он был явно богаче того, что здесь привыкли видеть, и бросался в глаза прохожим. На узких улочках квартала у Ворот провидцев никто таких одеяний не видывал, и на него начинали пялить глаза.

Каландрилл поймал на себе несколько взглядов и заволновался. А что, если его узнают? Или запомнят? Он сгорбился, глубже закутался в голубой плащ, торопясь прочь от любопытных глаз. Его так и подмывало накинуть капюшон на светловолосую голову, но он сдержался, понимая, что в такое теплое утро это привлечет к нему еще большее внимание. Билафа или Тобиаса узнали бы тут же, хотя они никогда и не появлялись в этой части города, разве что с какой-нибудь державной миссией. Уж во всяком случае, без вооруженной охраны или слуг они сюда не заходили. Младший же сын был менее известен, и мало кто знал его в лицо. Домм не раз говорил ему, что, несмотря на золотистые волосы, унаследованные от матери, и на внешнее сходство с ним самим, в нем нет того, что выделяет ден Каринфов из толпы, которой они управляют: ни грана царского величия отца и самоуверенности брата. Однако это, может, и к лучшему — он обернется незамеченным, и домм ничего не узнает.