О каком это проекте говорит Рулман? Очевидно, это имеет какое-то отношение к пантропологической лаборатории внизу. И к кораблю, который, упрятан в стартовой шахте, почти такой же, как та на Луне, из которой начался путь Свени к новой, свободной и полной неожиданностей жизни. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять — корабль готов к дальнему перелету маленькой группы людей или, наоборот, к короткой экспедиции большой группы.

Свени понятия не имел ни о каких проектах, кроме долгосрочной программы закрепления генов. Может, Рулман говорит о ней?

Свени не рискнул задавать вопросы. В его душе разразилась буря, прежде чем грянула буря снаружи. И для Свени то, что происходило в нем, было важнее всего. Он не умел жить интересами общества, пусть и небольшого. Его оставляли равнодушными воззвания Рулмана. Он был самым законченным эгоистом в Солнечной системе, эгоистом по замыслу.

Возможно, Рулман это чувствовал. Решил ли он оставить наедине с его переживаниями или же, подозревая в нем шпиона, направил туда, где он мог причинить меньше всего вреда, — так или иначе, Свени оказался на полярной метеостанции, лицом к лицу со страшившим его одиночеством.

Делать было почти нечего. Только смотреть, как ветер наметает у окон метановый снег, и поддерживать станцию в рабочем состоянии. Впрочем, приборы передавали данные в автоматическом режиме и особой заботы не требовали. Возможно, в разгар погодного кризиса и появятся дела поважнее. А может, и нет.

А пока у него появилось много времени, чтобы задавать вопросы, но задавать их было некому, кроме самого себя и свирепеющего ветра.

Свени использовал передышку. Он вернулся пешком к тому месту, где закопал передатчик, и с ним вернулся на метеостанцию. На это ушло одиннадцать дней. Он пережил лишения, затмившие те, что описаны в северных эпопеях Джека Лондона, но едва ли сознавал это. За всю жизнь он не прочел ни одной книги, и все вещи соизмерял по воздействию на него. Он не знал даже, воспользуется ли передатчиком.