— Кикимору, — уточнил его брат.

Марина пожала плечами.

— Вполне логично. Образ Кикиморы, бытовавший у крестьян северной и центральной России, имел черты домового.

— Это мы проверили, — Владимир Полозов прикурил от свечи, протянул дымящуюся сигарету близнецу, а сам добыл из пачки вторую.

— Беспокоит не выбор персонажа, — продолжил Всеволод Полозов, — а его «деятельность». Если бы мальчишке было десять лет, мы бы не волновались. Но парню скоро двадцать, а он заигрался настолько, что потерял границу игры и реальности.

Женщина задумчиво разгладила ладонями салфетку с эмблемой ресторана.

— Ты подозреваешь психические отклонения, Володя?

— Даже не хочу об этом думать.

— А может быть, гораздо проще? — Марина придвинула мужчинам хрустальную пепельницу. — Ему скучно, — она внимательно посмотрела на близнецов, как бы испрашивая разрешения продолжать анализ. — Вы разделили с братом всё, что создавали своими руками многие годы. Он с радостью принял стиль вашей жизни, и у него не осталось места для собственной. Он ни в чём не испытывает недостатка, но не знает, как добывается хлеб насущный. Опыт многих семей показывает, что ничего хорошего из этого не выходит. Но… Моему сыну было бы сейчас столько же лет, сколько Борису, — голос женщины дрогнул. — И, видит Бог, я бы постаралась сделать всё, чтобы он не ведал тех горестей, которые мы хлебаем день ото дня. Хотя прекрасно понимаю: это неправильно.

— Наша мать — жёсткий человек, — с некоторой натугой произнёс Всеволод Полозов.

— Слишком жёсткий, — эхом отозвался его близнец. — Согласись, не от хорошей жизни в семнадцать лет навсегда уезжают из дома.

— Мать это мать, Влад, — перебила Марина. — Никогда не поверю, что родители способны умышленно навредить своим детям. Впрочем, — она опустила взгляд, — это лично моё убеждение. А вы, мои милые господа, смотрите на жизнь из своего собственного мира. Борис в нём как пташка в золотой клетке. У него нет цели, нет дела, которому он бы решил посвятить себя, нет друзей-сверстников. Отсюда и Кикимора.