А кошмары продолжали глумиться над ним, держать в трепетно-мучительном плену и перерастали в нечто большее, чем просто сны. Кошмары переползали в жизнь – они становились неотличимы от реальности. Роман начинал путать явь со сном и уже плохо понимал, где проходит грань между ними.

О его маленьком тюремном приключении Рита так и не узнала. И не потому, что Роман не хотел ее расстраивать. Он попросту не мог решить, был ли это сон в майскую ночь или все случилось на самом деле. Реальными и доказательными были только пять строф, сложенных во славу свободы. Более ничего. Эпистола тюремного духа, посвящавшего его в боги, аргументом не являлась.

Марго о кошмарах было известно, но их содержание Роман тщательно скрывал. Тайна продолжала витать под потолком его спальни…

– Отчего ты сегодня такой печальный? – спросила Марго.

– Я не печальный, я задумчивый.

– Тогда скажи, о чем ты думаешь, – потребовала она.

– Я думаю о том, что сны – это другая жизнь. Если, к примеру, сложить все сны одного человека за всю жизнь, слепить из них длинный-длинный свиток – получится, что он прожил не одну, а как минимум две жизни. А то и три, или пять одновременно.

– Чепуха! – авторитетно возразила Рита. – Сны – всего лишь бдение мозга над дневными впечатлениями.

– Никогда у меня не было таких впечатлений. Кто их в меня запихнул? И вообще – где тогда гарантия, что я сейчас не сплю и не вижу сон, в котором разговариваю с тобой? Если явь и сон – это одни и те же впечатления?

– Гарантия, говоришь? – Рита обвила его руками и повалила вместе с собой на кровать. – Такая тебе подходит?

– Безобразница, – проворчал Роман, охотно вовлекаясь в игру и распуская руки по заветным девичьим местам.

Час спустя он мысленно заканчивал прерванный диалог. «Нет, никакая это не гарантия. Этого добра, да еще в энной степени экзотики, у меня полным-полна коробочка». Он кисло усмехнулся и взял губами прядку светлых Маргошиных волос.