Как и в других театрах и кино, ступени амфитеатра оказались немедленно забиты людьми, желающими побыстрее добраться до своих машин, автобусов или фургончика мороженщика.

– Пусть они сначала освободят проход, – предложил Сэм. – В конце-то концов, нам некуда рваться изо всех сил.

Зита смотрела, как толпа медленно рассасывается из прохода.

– О'кей. Я по крайней мере успею закончить работу над расписанием, раз уж выпал такой шанс. – Она вытащила из волос карандаш и принялась что-то строчить в своем блокноте. Одновременно она тихонько напевала себе под нос.

Рядом с Сэмом студенты в карнавальных костюмах болтали в весьма свободном (кое-кто мог бы сказать – даже неприличном) тоне. Тот, что был одет Оливером Харди, хихикал, дружески шлепая своим котелком гориллу, и все повторял: «Хм-м... вот тебе за то, что ты опять вовлекла меня в очередную вонючую историю».

Сэм только что обнаружил, что, внося в список поправки и дополнения, Зита напевает: «Выходите вечерком, выходите вечерком, девушки Буффало».

Он глядел на нее, чувствуя, как волосы на его затылке начинают шевелиться и медленно встают дыбом. Потом зачесался весь скальп.

– Почему вы выбрали именно эту песенку? – спросил он, неожиданно ощущая сильное стеснение в груди и оцепенение в руках, бегущее до самых кончиков пальцев.

– М-м-м... что я выбрала, Сэм? – отозвалась она, водя карандашом по столбикам цифр.

Но прежде, чем он вымолвил хоть слово, из облака вырвалась молния.

2

Молния сопровождалась мощнейшим ударом грома. Сэм окаменел. Голубой свет каскадом обрушился на амфитеатр. Он был так ярок, что, казалось, мог, минуя глаза, прожечь себе путь прямо сквозь кости черепа к центру, заведующему зрением.

Сердце конвульсивно сжалось. Широко раскрытыми глазами Сэм обвел амфитеатр, ожидая увидеть обугленные тела, разбитые в щепки скамьи, пылающие волосы.