Она подвывала и раскачивалась, а мы с Чеченом стояли и смотрели, не зная, что делать.

Истерика прекратилась разом. Она взглянула на нас вполне осмысленно.

— А вы кто такие?

— Меня зовут бабушка Длора, а это Чечен. Только не спрашивай, что произошло — мы сами ничего про это не знаем.

— Значит, нужно найти того, кто знает.

Она собралась, промокнула слезы и коротко представилась:

— Эмма.

И стала вдруг похожа на свой плащ: элегантный, серо-стальной и наглухо застегнутый. У бровей сухая складка — значит, много хмурится. А вот морщинок в уголках карих глаз почти нет — видно, смех не является ее частым гостем. Ровно подстриженные и уложенные волосы, ухоженные ногти, белые зубы — сейчас она явно стыдилась, что мы видели ее слезы, ее слабость.

И опять мы шли, уже втроем. И я почувствовала усталость — легкую и приятную. Меня оставили на скамейке у Пушкина — кудрявого размашистого и торжественного, наказав никуда не отходить. Белоснежные свежеокрашенные скамейки были пусты. И вся площадь с величаво-желтой громадой музея — пуста. Я да Пушкин. Поэт молчал, застыло-взволнованный, и вдруг опустил воздетую правую руку и почесал ею затылок. А затем вновь вытянул, как положено. Впрочем, это мне, видимо, померещилось на переходе к дреме — ведь я задремала в ожидании своих спутников. Мне привиделась стайка пегих лошадей с крыльями, парящих над городом, режущих прохладный небосвод громким ржанием. Одна из лошадок зацепилась крылом за шпиль Петропавловки, и вниз посыпались перья. Но земли касались уже листья — узорчатые, багряные и золотистые.

— Можно присесть?

— А разве вы видите толпы желающих занять это вакантное место?

Я очень обрадовалась голосу, что вывел меня из дремы. Еще один человек — живой, настоящий. Невысокий юноша с длинными волнистыми волосами, забранными в хвост. Серо-голубые глаза с усталыми тенями под ними, узкий подбородок, породистый нос. На худощавой мальчишеской фигуре была кожаная куртка со вставками из буро-рыжей шерсти, подчеркивавшая выражение звериной настороженности во взгляде и во всем облике.