– Шестидесятые кончились, детка, – сказал Суарец, но, судя по тому, как моргнул его импульс, было очевидно: Иньига сумела его развеселить.

– А еще я страдаю от тишины, – сказал вдруг Монкада. И снова замолчал.

Действительно, в магазинчике не было ни радио, ни магнитофона. Здесь царила мертвенная тишина. Продавцы-надсмотрщики молча пялились на манекены, словно ни мгновения не доверяли им и были готовы предотвратить любую попытку бунта. Потом один продавец уволился. По слухам, его увезли в сумасшедший дом.

– Ерунда! – говорил Лопес.

Иньига была с ним согласна.

– У него не было сердца, – утверждала она. – Как же он мог утратить рассудок? Черствый человек не мог сойти с ума!

Ласьенга в своем развратном белье покрывалась от холода испариной и в разговоре не участвовала. Ей было невыразимо грустно. Только искалеченный Монкада умел понимать ее. Но Монкада молчал, его депрессия усиливалась с каждым днем.

Однажды Ласьенга решилась на беспрецедентную выходку. Ночью, когда никто не видел, она отстегнула одну из резинок, а на плечи набросила платье. Черное, с языками «пламени», сделанными из фальшивого, очень яркого золота.

– Интересно, что он скажет, когда явится наутро? – веселилась она. – Вот бы послушать!

Суарец пришел в настоящую ярость.

– Ты не имеешь никакого права так поступать! – гремел он. По магазину плавали две шаровые молнии.

– Почему? – возражала Ласьенга. – Почему?

– Лучше сделай карточку, Суарец! – веселилась Иньига.

– Надеюсь, это не бунт! – сказал Суарец. – Имейте в виду, вы обе! Каждый ваш шаг будет зафиксирован. Господин увидит абсолютно все. Все подробности вашего поведения будут доведены до сведения высшего начальства.

– Вот и хорошо, – сказал Монкада. – Пусть знают, что мы не сдавались. Что мы боролись за свое достоинство до последнего.

– Не мешайте, – проговорил Лопес. – Я вычисляю.

– Тихо! – тут же остановила прочих Иньига.