Он прошелся немного по двору, чтобы еще раз проверить, не могло ли что-нибудь вызвать этот шум. Затем вернулся к бурдюкам, намереваясь перед тем, как вернуться к Кушаре с грузом провизии и питья, сначала освежиться, но не успел первый долгий глоток вина смыть дорожную пыль Издрели с его губ, как воин услышал неестественный резкий шепот. Зобал поначалу не смог определить, откуда он доносился. Временами казалось, что кто-то шепчет прямо на ухо, потом вдруг голос удалялся, как будто погружаясь в непостижимо глубокие подземелья. Однако, изменяясь таким образом, шепот не прекращался ни на минуту, и в нем слышались слова, которые уже почти можно было разобрать — слова, наполненные безнадежной печалью и отчаянием мертвеца, согрешившего много лет назад и веками кающегося во мраке склепа.

Зобал вслушивался в безграничную боль, сквозившую в этом увядшем голосе, и волосы его вставали дыбом от страха, подобного он не испытывал даже в гуще самой жестокой схватки. И в то же время Зобал понимал, что печаль, охватывающая сейчас его сердце, была глубже и сильнее, чем боль от потери боевых товарищей. Голос умолял его о сочувствии, просил о помощи, пробуждая необычное стремление к действию, которому Зобал не смел противиться. Он не мог полностью понять все, о чем просил его голос, но знал, что должен хоть как-нибудь облегчить эту одинокую безграничную боль.

Шепот слышался то тише, то громче, а Зобал совсем забыл о Кушаре, которого он оставил в одиночестве на посту, окруженного всеми опасностями ада, забыл о том, что и сам голос мог быть дьявольской ловушкой — способом отвлечь его. Он насторожился, его зоркие глаза обшаривали двор в поисках источника звука, и после некоторого раздумья он решил, что шепот доносился из-под земли в противоположном от ворот углу двора. Здесь, в углублении стены, в брусчатке он обнаружил большую плиту с ржавым металлическим кольцом в центре. Его догадка быстро подтвердилась: шепот стал громче и разборчивей, и Зобалу показалось, что тот произнес: «Подними плиту».