— Да, — сказал Зобал, — но странно, что они никак не обнаруживали себя. Эта тьма... Клянусь, это совсем не простая темнота!

Прежде, чем Кушара успел возразить, воинственные крики и шум резко прекратились. Теперь, казалось, все пространство было заполнено грохотом бессчетного количества трещоток, шипением тысяч огромных змей, хриплыми криками птиц, пророчащими несчастье. Затем к наводящим ужас звукам прибавилось непрекращающееся ржание лошадей и безумный рев ослов, на фоне которых еле слышны были крики Рубальсы и Симбана.

Кушара и Зобал тщетно пытались усмирить своих скакунов и успокоить сходящую с ума от страха девушку. Было ясно, что никакая армия смертных не могла угрожать им. Звуки же за завесой тьмы продолжали меняться, злобные завывания и рев исчадий ада оглушали их своей мощью.

Стена мрака оставалась непроницаемой, однако круг тьмы начал быстро перемещаться на север. Для того, чтобы оставаться в его центре, воинам и их спутникам пришлось, забыв о тропинке, мчаться, не разбирая дороги, через каменистые гребни и глубокие овраги. Стоило приблизиться к непроницаемой для взгляда завесе на определенное расстояние, и неизменно слышались исполненные злобы и ненависти звуки, которые продолжали вселять в них ужас.

Лучи склонившегося к западу солнца больше не проникали в этот несущийся непонятно куда колодец, и глубокие сумерки окутали людей. Зобал и Кушара скакали, держась так близко к Рубальсе, как только позволяла каменистая почва, по которой пролегал их путь. Напрасно напрягали они глаза, пытаясь рассмотреть какие-нибудь признаки окружавших их когорт противника. Оба воина были полны самых мрачных предчувствий — они прекрасно понимали, что какая-то сверхъестественная сила уводит их неизвестно куда по нехоженой пустыне.

Казалось, каждую минуту завеса тьмы приближается, и монстроподобные формы, вихрем проносящиеся за ней, становятся осязаемыми. Лошади спотыкались о булыжники и острые, как бритва, осколки камней, а тяжело навьюченные ослы должны были развивать невиданную скорость, чтобы не отставать от этого бурлящею круга, шум которого так их пугал. Рубальса перестала кричать, как будто совсем, обессилела от страха, а тонкие повизгивания евнуха превратились в исполненные ужаса сипение и сдавленный хрип.