Затем, притворившись, что замешкался с продолжением, спровоцировал серию ответных ударов, коротких и быстрых, наносись они в настоящем, а не договорном бою. Этой атаке, в которой чувствовалась школа, Джеймс противопоставил ряд академически четких, выверенных, что называется, "до ногтя" парадов. И в тот миг, когда звон клинков достиг апогея – так опытный дирижер сердцем чувствует нарастающее крещендо оркестра – молодой человек провел требуемый passadosotto.

Не очень глубокий, но вполне достаточный.

Кончик бретты легонько тронул локоть "охотника".

– Туше!

– Блестяще! Признаюсь, я был не вполне прав, споря с вами…

Похвала, скажем честно, приятна даже самым прожженным циникам. Джеймс подумал, что ошибся с первоначальной оценкой рябого. Вне сомнений, достойный сударь. Весьма достойный.

И готов признать ошибку вслух, что есть признак благородства.

– Еще раз?

– Конечно! Что вы скажете, если я…

Рябой попробовал в конце серии достать клинком голову уклоняющегося Джеймса – и не достал. Вместо этого длинная бретта еле слышно уколола его в правый бок. Войди рапира всерьез, у "охотника" возник бы повод опасаться за свою драгоценную печень.

– Превосходно!

– Вы мне льстите…

– Ничуть! Позвольте, я рискну повторить вслед за вами…

Джеймс кивнул и поменялся с "охотником" ролями, перейдя в атаку. Парады рябого выглядели более чем прилично; правда, им недоставало блеска. Повторяя passadosotto, рябой применил тот самый глубочайший вариант с опорой левой рукой об пол. Вышло неплохо, но в последний момент задняя нога «охотника» чуть поехала.

Удерживая равновесие, рябой больше, чем следовало бы, наклонился вперед. Выпад получился длиннее задуманного, и острие шпаги разорвало ткань камзола на боку Джеймса Ривердейла.

Камзола цвета корицы, с золочеными крючками.