Увы, дело это оказалось мне не по силам. Я добился лишь того, что из опытного здравомыслящего человека превратился в жалкое существо, чье отражение только что видел в зеркале. Слушай, Хоукмун, слушай меня как следует. Ты говоришь сам с собою, бормочешь себе под нос, ты бредишь, стонешь, слишком поздно искупать свою вину, Дориан Хоукмун, герцог Кельнский. Ты гниешь заживо.

С обметанных лихорадкой губ сорвался легкий вздох.

– Твое предназначение было в том, чтобы сражаться, носить меч, праздновать воинские ритуалы, но теперь эти столы с макетами стали для тебя единственным полем битвы, и ты настолько обессилел, что не поднимешь даже кинжал, не говоря уж о добром клинке. Даже если бы ты этого пожелал, то не смог бы забраться в седло.

Он рухнул на грязную подушку и закрыл глаза руками.

– Пусть, наконец, явятся демоны, – воскликнул он. – Пусть подвергнут меня страшным мукам. Это правда, я безумен.

И подскочил, ибо ему послышалось, будто кто-то застонал совсем рядом. Лишь усилием воли Хоукмун заставил себя взглянуть в ту сторону. Но оказалось, что это всего-навсего заскрипела дверь и в проходе опасливо застыл старый слуга.

– Господин?

– Они говорят, что я безумен? Да, Вуазен?

– О чем вы, господин?

Этот старик был одним из немногих челядинцев, кто по-прежнему продолжал ухаживать за Хоукмуном. Он был приставлен на службу к герцогу Кельнскому с того самого дня, как тот прибыл в замок Брасс, и теперь едва ли не больше всех тревожился за своего хозяина.

– Они шепчутся об этом, Вуазен?

Тот растерянно развел руками.

– И есть с чего, сударь. Другие говорят, что вы болеете… Я уже и сам начал подумывать, не лучше ли вызвать к вам лекаря…

Прежние подозрения вновь вернулись к Хоукмуну.

– Лекаря или отравителя?

– О, сударь, но вы же не думаете…

– Нет, конечно, нет. Я ценю твою заботу, Вуазен. Что ты мне принес?