Хемпхилл приоткрыл шлем, чтобы проверить качество воздуха в отсеке. Воздух оказался вполне нормальным. Он еще раз взглянул на входной люк — размеры его примерно соответствовали человеческому росту. Так для кого же предназначалось это сооружение — не для врагов же? И какие друзья — судя по всему похожие на человека и дышащие обычным воздухом, — могли быть у берсеркера? Хемпхилл усматривал в этом очевидное противоречие. Все живые и дышащие существа берсеркер рассматривал как своих врагов. Исключение составляли лишь те, кто построил его. По крайней мере, до сих пор люди считали, что дело обстоит именно так.

Хемпхилл толкнул внутреннюю дверь отсека, и она отворилась. Он почувствовал, как через образовавшуюся щель сразу же начала распространяться искусственная гравитация. Хемпхилл прошел через дверь и очутился в узком, плохо освещенном коридоре. Пальцы его по-прежнему крепко сжимали затвор.

— Входи, Доброжизнь, — произнесла машина. — Внимательно посмотри на каждого из них.

Из груди существа, которого берсеркер называл странным словом «Доброжизнь», непроизвольно вырвался стон — словно двигатель, едва успев запуститься, тут же остановился. Его охватило чувство, напоминающее голод или страх наказания. Сейчас ему предстояло впервые встретиться с живыми существами непосредственно; до сих пор они представали перед ним только в виде образов, ненадолго оживающих на сцене. Доброжизнь понимал, что является причиной такого его состояния, но от этого легче не становилось. В нерешительности стоял он у двери того помещения, в котором содержали зложизнь. Он снова облачился в костюм — так приказала машина. Костюм предохранит его, если зложизнь вдруг попытается причинить ему вред.

— Входи, — повторила машина.

— Может быть, лучше не надо, — в голосе Доброжизни отчетливо слышалось страдание, хотя звучал он громко и отчетливо. Сказывалась привычка: если говорить с машиной уверенно, наказание становится менее вероятным.