Не знаю, что ее заставило довериться мне, человеку, в общем-то, малознакомому, не иначе как крайняя степень отчаяния, но я сумел ей помочь.

Буквально через день, уже в сгущающихся сумерках, я прокрался через сад к особняку человека, владеющего письмом, и взобрался на второй этаж. Он как раз готовился нанести визит Диане и прихорашивался, что-то мурлыкая себе под нос. Дождавшись, пока слуга выйдет из комнаты, оставив его одного, я натянул на голову вязаную шапочку с прорезями для глаз и рта, засунул в рот два грецких ореха, и, благодаря открытому окну, легко очутился в комнате. Орехи во рту — не лишняя предосторожность, общеимперский дался мне легко, но небольшой акцент все же еще присутствовал.

Очутившись в комнате, я буквальным образом выбил из него письмо, действуя в основном ногами. Затем, снова через окно, покинул в комнату. Переполох в доме начался тогда, когда я уже перелазил стену, огораживающую сад, расположенный с тыльной стороны особняка.

Да, я здорово рисковал, но Диана такая женщина, что ради нее мужчины умудрялись совершать и не такие безумные поступки.

Потом мне пришлось скоротать время в одной из таверн. Совсем уже потом, ближе к утру, так же через окно, и тоже на втором этаже, я прокрался в спальню Дианы и залюбовался ее лицом, таким грустным даже во сне. Так и не решившись ее поцеловать, вложив в руку письмо и, оставив на подушке алую розу, ретировался назад. Почему-то в тот момент я беспокоился не того обстоятельства, что меня увидят и примут за ночного вора, нет, Диана могла уколоться во сне шипами.

С тех пор прошло больше месяца, и мы ни разу еще с ней не виделись.

Прибыв в дом графини, я первым долгом отправился к хозяйке, чтобы выразить свое почтение, как и предполагается правилами хорошего тона.