— Доклад по радио! — напомнил Ляпунов.
Топорик, перекрестившись, сполз задом с обрыва, прищелкнул карабин, а затем, обвив руками и ногами веревку, медленно заскользил вниз под козырек обрыва. Вскоре разглядеть его сверху стало невозможно, и наступила напряженная тишина, нарушаемая лишь шумом реки да легким потрескиванием рации Ляпунова, стоявшей на приеме. Минуты через три из динамика донесся голос:
— Докладываю: прошел штатно.
— Отстегивай пояс, отходи в сторону и командуй: «Вира!» — распорядился Ольгерд.
Еще через пару минут Топорик прохрюкал из рации:
— Отстегнулся. Вира помалу!
Освободившийся пояс вытянули наверх, и Ольгерд протянул его Милке:
— Мадам, все мужчины только после вас.
— Между прочим, мадемуазель. — Милка напомнила свой социальный статус, процитировав фрекен Бок из советского мультика «Карлсон вернулся». Затем Зена, опоясавшись и пристегнувшись, аккуратно сползла с обрыва и зашуршала вниз.
— Готово! — доложил Топорик. — Вира!
— Юноша, вы следующий, — сказал Ляпунов, пока вытягивали пояс.
Сказать, чтобы Таран совсем не волновался, нельзя. Даже при том, что похожие упражнения «мамонты» не раз проделывали на занятиях по горной подготовке. Правда, все эти занятия проходили не в горах, а в заброшенных зданиях. Конечно, с точки зрения Ольгерда, небось обрыв высотой в полета метров
— это семечки, тем более что спуститься вниз надо было меньше чем на половину этой высоты. Но Ольгерд — это Ольгерд, а Таран — это Таран… Двадцать метров — это капитально повыше пятиэтажки, в которой Юрка проживал до позапрошлого года. На пару этажей, если не больше. К тому же стена не отвесная, а наклонена вперед, и над головой у тебя очень вострые иувесистые камешки выпирают. Попадет такой по шлему — и вобьет голову в плечи.