— Ты ошибаешься, мама. Зоран станет говорить, ещё как станет. Уж он-то зальётся соловьём, такого понапридумывает. А этот старый хрыч… пардон, Володарь, заставит меня унижаться.

— По-твоему, просить руки унизительно?

— Нет, но можно не сомневаться, что моё сватовство представят как публичное покаяние. Я этого не потерплю.

Теперь уже вздохнула мама:

— Ты такой же упрямый, как… как и все Пендрагоны. Ты путаешь гордость с гордыней, а признать свою неправоту считаешь малодушием, хотя на самом деле это был бы мужественный поступок.

Я пожал плечами:

— Значит, я недостаточно мужественный.

— Скорее, недостаточно взрослый. — Мама наклонила мою голову и поцеловала меня в лоб. — Мой ты малыш.

Ещё недавно я обижался, когда матушка называла меня малышом, но в последнее время стал относиться к этому спокойно — наверное, повзрослел. А повзрослев, понял, что для матери дети всегда остаются детьми, сколько бы лет им ни было — хоть два, хоть двадцать два. И всё же…

— Мама, — сказал я. — Мне надоело быть единственным ребёнком в семье. Я уже вырос — пора бы тебе подумать ещё об одном малыше. Или малышке.

На лицо матери набежала тень и тут же исчезла — но недостаточно быстро, чтобы ускользнуть от моего внимания. Набравшись смелости, я наконец решился задать очень болезненный для меня вопрос, который мучил меня с тех самых пор, как я начал критически воспринимать действительность:

— Ты не любишь отца, ведь так? И не хочешь от него детей. А я родился по чистой случайности. Я прав?

Она отступила на шаг и устремила на меня грустный взгляд.

— Ты прав и не прав, Эрик, — ответила после долгого и напряжённого молчания. — Мы с Брендоном любим друг друга, хотя с твоей точки зрения это трудно назвать любовью. Наш брак — союз двух товарищей по несчастью и, можешь мне поверить, довольно тесный союз.

— Однако… — значительно произнёс я.