Наконец луна коснулась вершин деревьев на западе, и Дунстан Тёрн тихонько прокрался по мощеным улочкам Застенья. По дороге ему попалось немало весельчаков, как местных, так и приезжих, возвращавшихся по домам, но мало кто из них заметил юношу.

Дунстан проскользнул в отверстие в стене – до чего же она была толстая, эта стена! – и поймал себя на мысли, каково было бы пройтись по ее верху. Некогда подобные раздумья одолевали и его отца.

На ночном лугу за стеной Дунстану впервые в жизни пришла в голову забавная мысль – а что, если не останавливаться, пересечь луг и отправиться дальше, к темным деревьям на том берегу ручья? Эта идея развлекала его, хотя и доставляла неудобство, подобно забредшему в дом неожиданному гостю. Дойдя до назначенного места, Дунстан поспешно отделался от опасной мысли, как хозяин, который извиняется перед гостем и уходит к себе, бормоча оправдания о неотложных делах. Луна садилась.

Дунстан прижал сложенные лодочкой руки ко рту и прокричал совой. Ответа не было; небо над головой приобрело странный оттенок – что-то среднее между синим и фиолетовым, но не черное, усыпанное невероятным множеством звезд.

Дунстан снова гукнул по-совиному.

– По-вашему, – строго сказала девица ему в самое ухо, – это похоже на сыча? Ни домовый, ни мохноногий сыч таких звуков не издает. Белая сова – еще куда ни шло, ну, в крайнем случае совка-сипуха. Будь у меня уши заткнуты веточками, я бы еще могла принять это за голос филина. Но сыч тут ни при чем.

Дунстан вздрогнул от неожиданности, однако тут же улыбнулся, хотя и глуповатой улыбкой. Волшебная девушка уселась рядом. Ее присутствие опьяняло. Дунстан дышал ее запахом, чувствовал ее присутствие каждой порой своей кожи. Она придвинулась ближе.

– Ты думаешь, что заколдован, а, красавчик Дунстан?

– Я не знаю.

Она расхохоталась, и смех ее был как плеск чистого родничка меж камней.