Вдруг Сережка остановился, и на лице у него появилось одно очень сильное выражение, означавшее, что он загорается новой идеей. Увидев это, я сразу понял, что испытаний змея сегодня не будет.

Я присел на пенек и стал наблюдать за Сережкиным лицом. Когда он загорается новой идеей, смотреть очень интересно. Сначала на Сережкином лице, как на фотобумаге, проявляется новая мысль, и кажется, что она вот-вот станет очевидной всем без всякого исключения. Что-то вроде телепатии, «псевдонауки номер один», как величает ее Сережкин отец. И он прав, потому что спустя секунду эта почти очевидная мысль, вместо того чтобы стать общедоступной, вдруг исчезает с Сережкиного лица и уходит вглубь, и Сережка начинает изъясняться таинственным шепотом. Новая мысль остается только в его глазах, и теперь они уже ничего, кроме отблеска этой мысли, не выражают.

Загоревшись, Сережка сказал мне таинственным шепотом:

— Этот незнакомый человек… Ты его хорошо разглядел?

— Конечно, хорошо.

— И ничего не заметил?

Я подумал, подумал…

— Что-то заметил, но не понял что.

— А разве ты не заметил, — таинственно сказал Сережка, — как он похож на тетю Олю?

Это Сережка увидел очень точно. Сразу же их лица встали передо мной как живые портреты. Тетя Оля, правда, еще молодая, а незнакомец совсем старый, но волосы у него такие же курчавые, как у нее, только седые. И губы такие же, и цвет лица. Все это Сережка правильно углядел. Только что в этом подозрительного? А вдруг это ее папа?

Я ему так и сказал:

— А вдруг это ее папа?

— Папа? Какой еще папа?

— Обыкновенный папа, — сказал я. — Витькин дедушка.

Сережка немного помолчал. Соображал, как бы меня уязвить поизысканнее.

— Ну что ж, — сказал он наконец, — мысль хорошая. Может быть, это действительно ее папа. Наверняка папа. Очень дельная мысль.