Сначала демиург вытягивает из Адама информацию об эволюции (требует «назвать» имена всех тварей), а затем расчленяет хомо космикус, хомо деус на двух несчастных хомо габилис, хомо сапиенс. А дальше? Океан ужаса и страданий. Братоубийство, появление смерти, построение городов, храмов, мечи, войны, походы, темницы, цари, рабы, жрецы, и так далее. Миллионы лет страдальческой жизни — борьбы со стихиями, суеверия, костры инквизиции, смерть мириадов безвинных детей и взрослых. Как оправдать такой эксперимент? Какое сердце должно быть у демиургов, чтобы оно не разорвалось от ужаса и боли?

Впрочем, боль, жалость, сострадание — то, быть может, лишь рефлексы нашего самосохранения? Ведь мы, экспериментируя, не жалеем деревья, камни, животных, рыб? А разве человека мы жалеем, если рассмотреть этот вопрос самокритично?

Поэтому логично допустить, что у тех мифических демиургов вообще отсутствует чувство жалости и сострадания. Мы для них — эксперимент. Наши боли, муки, кровавые войны и поиски истины — только элементы определенной реакции, которые они изучают, где-то используют. Чудовищно? Может быть! Но опять же — для нас, для жертв этого эксперимента. А если мы имеем дело с голым интеллектом, с некими сущностями наподобие космического суперкомпьютера? Не напрасно дореволюционные «еговисты» в России (так называемые ильинцы) считали своего бога мощнейшей космической машиной. В Апокалипсисе, в книге Иезекиила и многих других есть достаточно текстов, дающих право думать именно так.

Тогда проблема Хроноса — не в наших руках. Время нельзя победить: Мы — заключенные. Нет пространства для побега. Ибо за стенами темницы — нет бытия.

Наша возможность — ползание в спиралях гиперпространства. «Прах ты есть — в прах обратишься». Древнее проклятие. Неужели в этом истина? Неужели вся проблема — не касаться яблока познания добра и зла? Быть смирненькими рабами демиурга, жить инстинктами, унавоживать почву для флоры и фауны, отдавать свою психодинамику для неведомых космических «благодетелей»?