Я бы и сам не отказался от дозы, но по некоторым причинам — не мог. Уже хотя бы потому, что Служба не одобряет. Запретить употребление пситропов вовсе — значит, остаться без сотрудников (не знаю, правда, сохранилось ли в черепных коробках боелюдей хоть по три нейрона, чтобы препарат подействовал), но накачиваться наркотиками в рабочее время — верный способ получить черную метку в файл досье. Называется «потеря самоконтроля».

До пристани я добирался пешком, мимо однообразных фабричных и складских корпусов, снежно белеющих матовыми боками под ослепительным солнцем — всего-то оказалось четыре или пять кварталов. Планетография сыграла с Бэйтауном дурную шутку: город размазало по узкой полоске берега. На какой-нибудь другой планете дома теснились бы к воде, становились на цыпочки-сваи, вылезали длинными пирсами и купались в волнах… но мне, выходя к причалу, пришлось миновать ворота в бетонной стене, увенчанной пленчатыми экранами, и только институтский допуск заставил источенные солью створки отвориться.

Между стеной и кромкой воды громоздились соляные торосы. Я поймал себя на том, что ежусь, будто от холода, хотя Адонай — нет, все же солнце — светил ярко, термоядерным маяком нависая над кромкой обрыва. Тень скал еще не накрыла город, долгий габриэльский день едва клонился к закату, но, хотя камни пропитались теплом, вид нетающих льдистых глыб действовал на подсознание. Самые старые наросты желтели йодом, и пахло здесь, совсем как на любом земном берегу — гниющими водорослями. Кое-где среди соляной крошки, под кристаллическим настом, там, куда дотягивались струйки маслянистой воды, пестрели комья бактериальных колоний всех оттенков синего и лилового: от блеклой небесной голубизны до колера черных тюльпанов.