Амазонки не танцуют.

— Называй меня Чарли, как и раньше. Послушай, вот что я хотел спросить.

Последний жест, в конце «Рождения». Что это было? Я думал, ты кого-то подзываешь, Норри сказала, что это прощание; теперь же, прокрутив запись, я решил, что это похоже на стремление куда-то, жест вовне.

— Значит, у меня получилось.

— То есть?

— Мне казалось, что для рождения Галактики нужны все три значения.

Они так близки по духу, что глупо давать каждому отдельное движение.

— Мда-а…

Все хуже и хуже. Что, если бы у Эйнштейна была афазия?

— Ну почему ты не танцуешь отвратительно? Тогда это все превратилось бы в пародию. Но так это, — я показал на запись, — высокая трагедия.

— Ты не собираешься сказать мне, что я по-прежнему могу танцевать для себя?

— Нет. Для тебя это было бы хуже, чем не танцевать вообще.

— О Боже, ты хорошо понимаешь. Или меня настолько легко понять?

Я пожал плечами.

— О, Чарли, — вырвалось у нее, — что же мне делать?

— Лучше бы ты меня не спрашивала.

Мой голос прозвучал странно.

— Почему?

— Потому что я уже на две трети влюблен в тебя. А ты не влюблена в меня и никогда не будешь. И вот поэтому тебе не следует задавать мне. подобные вопросы.

Это немного встряхнуло ее, но она быстро пришла в себя. Взгляд ее смягчился, и она медленно покачала головой.

— Ты даже знаешь, почему я в тебя не влюблена, не так ли?

— И почему не будешь впредь.

Я ужасно боялся, что она скажет что-то вроде: «Извини, Чарли». Но она меня снова удивила, сказав:

— Я могу сосчитать на пальцах одной ноги количество взрослых мужчин, которых я встречала. Я благодарна тебе. Я подозреваю, что иронические трагедии ходят парами, верно?

— Иногда.

— Ну вот, теперь мне осталось только придумать, что сделать со своей жизнью. Подходящее занятие, чтобы убить уик-энд.