Она сжала губы. Но через некоторое время попыталась улыбнуться.

— Ты прав, Чарли. Это было не напрасно. Я стала танцевать лучше, чем когда-либо.

— Еще бы, черт возьми! Ты преобразовала хореографию.

Она уныло улыбнулась.

— Да уж. Даже Норри думает, что это тупик.

— Это не тупик. Поэзия не ограничивается хайку и сонетами. Танцоры не должны быть роботами, выполняющими телами заученные движения.

— Они должны, если хотят зарабатывать на жизнь.

— Давай попытаемся через несколько лет. Может быть, тогда они будут готовы.

— Конечно. Подожди, я принесу нам чего-нибудь выпить.

Я спал с ней той ночью, в первый и последний раз. Утром я разломал декорации в гостиной, пока она упаковывала вещи. Я обещал писать. Обещал приехать и навестить, когда смогу. Я отнес ее сумки вниз, к машине, и затолкал внутрь. Поцеловал ее и помахал рукой на прощание. Пошел поискать чего-нибудь выпить, а в четыре часа утра на следующий день какой— то козел решил, что я выгляжу достаточно пьяным, и я разбил ему челюсть, нос и сломал два ребра, а потом упал рядом и заплакал. В понедельник утром я показался в студии со шляпой в руке, во рту у меня было, как в пепельнице автовокзала; я пополз на мою старую работу. Норри не задавала никаких вопросов. Что касается повышения цен на еду, то я прекратил есть что бы то ни было, кроме бурбона, и через полгода меня вышвырнули с работы. Так оно все и шло достаточно долго.

Я никогда не писал ей. После слов «Дорогая Шера…» я застревал.

Наконец я дошел до того состояния, когда продают видеоаппаратуру, чтобы надраться, но где-то внутри у меня щелкнуло реле, и я взял себя в руки.