— А как же Бог? — вкрадчиво возразил жилистый. — Ты ж сам языком болтал, типа всё во власти Божьей. Типа или Он тебя выручит, или это тебе неполезно. Так? Ну вот пускай Он и решает. Мы тут, выходит, и не при чём. Звиняй, физик.

Михаил Николаевич не нашёлся, что ответить. Марина так и не легла… и не ляжет… Телефон не работает… А его нет и нет. Разве что соседка заскочит? Если, конечно, Марина сумеет ей открыть. Если раньше не случится приступ… Господи, ну за что же, за что?!

Если бы он молчал! Если бы не поучал столь самоуверенно этих новых людей, хозяев жизни… Нет же, проповедовать начал… И если бы тогда… двадцать лет назад… Гордыня, всё та же липкая, проникающая во все поры гордыня.

— Ребята… — просипел он. — Ну пожалейте…. отпустите…

— Это легко, — жилистый, наверное, опять улыбался, но зажигалку он уже погасил, и в нахлынувшей тьме не было видно. — Ты вот только признай, что никакого такого Бога нет и не было, что фигня это, сказки для лохов. И мы тебя тут же в тёплую машину и прямо до родного подъезда. И бабла отслюним, за моральный ущерб. Ну как, физик?

А как физик? Что делать-то? Господи! Ну подскажи! Марина же… Одна же… А потом покаяться. Всё честно рассказать отцу Александру. Сто поклонов в день, целый год. Ежедневно акафист Иисусу Сладчайшему… Господь милосерд… «Не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасёшься»… Такой вот манёвр… Проще надо быть. Ближе к реальности. Разбился ёлочный шарик — плевать, новый купим. А маленький Димка рыдал, в ужасе глядя на золотистые осколки… Рыдал так, будто разбилась вся жизнь, и не собрать уже, не склеить, не купить.

— Нет, — вылетело из заиндевевших губ. — Уходите, ребята.

Он понимал, глядя на удаляющиеся тени, что надо бы сейчас молиться за эти заблудшие души. «Ибо не ведают, что творят». Но не получалось — мешал холод. Ослепительный, равнодушный холод. Такой же равнодушный, как высокие звёзды. «В нем бо звездам служащие… звездою учахуся…» Не согревал рождественский тропарь, и небо с каждой минутой становилось всё темнее.