Алена, разумеется, тотчас же вбила себе в голову, что ее сглазила Людмилка, и, не успели мы выйти от экстрасенса, принялась уговаривать меня вместе идти просить у нее прощения, чтобы "снять сглаз". Этого мне делать совсем не хотелось, потому что я считал себя достаточно приличным человеком, а Людмилка к тому времени совершенно спилась, вплоть до того, что предлагала себя за стакан каждому встречному-поперечному, и ночевала на вокзале, в общем стала обычной привокзальной шлюшкой. Алена уверяла меня, что Людмилка из-за нас "дошла до такой жизни", но я это категорически отрицал, заверяя свою жену в том, что ее бывшая подруга - просто слабохарактерный человек с блядскими наклонностями. Кончился наш спор, однако, тем, что Алена обозвала меня "циничным мудаком" и гордо отправилась просить прощения одна. Вернулась она с головы до ног зареванно-заблеванная и, поминутно дергая себя за слипшиеся пряди, поведала мне, что нашла Людмилку в депо спящей на угольной куче. Сначала та наотрез отказалась о чем-либо говорить, но потом смягчилась и заявила, что согласится на разговор, если Алена "угостит ее портвейном". Бедная Алена помчалась на привокзальную площадь, купила у таксиста бутылку какой-то бормотухи и уже через десять минут снова стояла у угольной кучи. Людмилка высосала из горла ровно половину, а остальное заставила выпить Алену и только после этого ее выслушала. Короче, она согласилась нас обоих простить с тем условием, что я, по ее дословному выражению, "проведу с ней ночку".
Закончив свой рассказ, Алена серьезно сказала: "Решай сам. Я не могу тебя заставлять". Я ей на это резонно ответил, что она сошла с ума - она и правда походила на помешанную: расхристанная, лохматая и с опухшим от всхлипываний носом. И все же я согласился, потому что имел один довольно подленький расчет.