Ноллон промокнул строки только что составленного письма, убирая излишки чернил, и положил лист бумаги на невысокую пока стопку уже исполненных заказов. Все они были вечерние, принятые после вчерашнего обеденного часа. Почему-то до полудня всегда тихо и почти скучно, единственное развлечение — наблюдать за приходящими в харчевню посетителями, но и их поутру ещё очень мало, одни лишь служивые люди, подкрепляющиеся перед началом или возвращением к трудам на благо Дарствия и Дарохранителя.

Вот те двое, к примеру, выбравшие стол рядом с писарским, тоже у окна. Чтобы греться в пока ещё скупых лучах солнца, постепенно, однако же вполне заметно с каждым новым днём весны набирающегося теплоты и силы раздвигать плотные белесые облака? А может, чтобы без помех видеть улицу и проходящих по ней горожан? Ноллон близоруко сощурился, вглядываясь в поблёскивающую бляху на левой стороне камзола того, кто сидел к писарю лицом.

Так и есть, Недремлющее око. А второй, стало быть, сопроводитель, потому что хоть и сидит сейчас здесь, совсем близко, но словно и нет никого на занозистой скамье. Гладкие тёмные волосы растворяются в туманной дымке смеси солнечного света и харчевенных сумерек, а серо-жёлтая ткань форменной одежды сходна по цвету с каменной кладкой всех без исключения столичных домов, и кажется, что не человеку в спину смотришь, а стене. Правда, стены бывают разные, а какова эта, тёплая и дышащая, понять невозможно. Защищающая или всё же преграждающая?

Ноллон со-Логарен моргнул, избавляясь от наваждения, и трусливо опустил глаза к чистому листу бумаги. Ну его к Боженке, сопроводителя этого, хлопот и без него хватает.