Майор уже восседал на груде соломы, на помосте, устроенном в глубине большого гумна, под лампой, которая свисала с балки. Ему было уже двенадцать лет, в последние время его порядком разнесло, но он все еще смотрелся величественно и, хотя клыки ему не подпиливали, вид у него был кроткий и благообразный. Постепенно на гумне стали собираться и остальные животные, располагаясь поудобнее, каждое на свой лад. Первыми прибежали три собаки: Блюбель, Джесси и Пинчер, а потом свиньи, которые разлеглись на соломе перед самым помостом. Куры расселись на подоконниках, голуби вспорхнули на стропила, овцы и коровы улеглись сразу за свиньями и принялись за свою жвачку. Две ломовые лошади Боксер и Кашка вошли вместе и передвигались с величайшей осторожностью, расставляя свои огромные мохнатые копыта медленно и внимательно, чтобы не дай бог не задеть какую-нибудь не заметную в соломе мелюзгу.

Кашка, полная кобыла средних лет, была по-матерински добра со всеми. После рождения четвертого по счету жеребенка она уже не восстановила своей фигуры. Боксер, здоровенный конь чуть не двухметрового роста, был вынослив как две обычные лошади вместе взятые. Белая черточка под носом придавала ему немножко глуповатый вид, да он и в самом деле был не слишком умен, но пользовался всеобщим уважением за твердый характер и огромную работоспособность.

За лошадьми появились белая козочка Мюриель и осел Бенджамин. Бенджамин был старше всех на ферме и славился злонравным характером. Говорил он очень мало, а если и открывал рот, то только ради того, чтобы ляпнуть какую-нибудь непристойную гадость. Однажды, например, он сказал: "Бог дал мне этот хвост, чтоб я гонял им мух. Лучше б он избавил меня и от того, и от другого". В отличие от других обитателей фермы он никогда не смеялся. Если его спрашивали почему, то он отвечал, что не видит вокруг ничего смешного. Не признаваясь в этом вслух, он, однако, питал слабость к Боксеру: они часто проводили воскресные дни вдвоем на небольшой лужайке за фруктовым садом, где паслись бок о бок, никогда не разговаривая.