Я на её вызов отреагировал соответствующе, за что был тут же награждён трогательным взвизгом:

— Ой, куда ты… Фил, ну прекрати, руки же холодные!…

— Дорогая, — прошептал я прямо в Юлечкино ушко, одновременно нежно покусывая мочку и шалея от аромата её волос, — срочно требуется справка об исключительном состоянии моего психического здоровья. Сделаешь?

— Вряд ли. Неужели игнорирование изнывающей от любовного томления женщины в пользу дурацкого телевизора и противных бумажек — проявление нормальных поведенческих реакций половозрелой мужской особи? Да о норме тут и речи быть не может! И не смей… — она прерывисто вздохнула, — не смей таким нечестным… О-о-о, Фил!… таким нечестным способом добиваться от меня нарушения врачебной… профессиональной… эти… этики…

— Как же быть? — прошептал я, усугубляя нечестные домогательства к млеющей крошке Штерн всё более действенными и углублёнными методами.

— Ну, хорошо-хорошо, попробуем провести небольшой тест, — выдохнула она, наконец сдаваясь. — Ответь… М-м-м… О, Фил, ты серьёзно решил это сделать?… Да? Ну так не останавливайся… Нет, это был не тот вопрос. — Она собралась и почти хладнокровно спросила: — Жаль отвлекать тебя даже на секунду и всё-таки: всегда ли ты кричишь в страсти, милый?!

— А какой ответ тебя устроит вернее прочих? — проговорил я, из последних сил сдерживая наступательный порыв требующего немедленной атаки организма.

— Как можно более громкий!… - простонала она и пошла в наступление сама…

Проснувшись, Юли я уже не застал. На кухонном столе лежала начертанная её рукой записка: "От тебя пахло чужими духами, негодник. Тест сдан успешно. За справкой жду в 13.00. Целую — сам знаешь, куда! Вот именно, такая я развратница!"

Удивительная женщина! Как ни странно, она сама выступила инициатором нашего совместного греха прелюбодейства. Пришла однажды поздним февральским вечером, бросила мне на руки дубленку и заявила: "Я с мужем поругалась. Он Тотошку усыпил. Говорит, опасен. Можешь себе представить?"