– Ты чо, мужик, обурел в корягу? Страх потерял? Я вот дурак, а и то понимаю, что раз эту страну сделали мы, так и все, что тут сготовлено, тоже наше. А что не наше, так тоже наше, хе-хе-хе.

– Заткнись ты со своими остротами, – оборвал Тулкаса Ауле, лучше других понимавший сердца трудового народа – Дай хоть подумать, перед тем как отбирать, может, и сам отдаст.

И тогда Феанор с горечью заговорил:

– Срок дали, стакана не налили, заточку отобрали – а теперь и последнюю радость вам отдай! – он рванул на груди фуфайку и залился слезами.

– Все, все что нажито честным трудом, я жить не буду! Мелькор, падла, правду говорил – гады все вы, один другого стоит.

Мандос ответил «Ты сказал», и занес речь Феанора в протокол, чтобы потом добавить срок. А Ниенна встала, поднялась на холм и так зарыдала, что потоки слез смыли с холма грязь и мусор, а в низинах произошли небольшие наводнения. Она оплакивала все происшедшее, но когда ее грустная песня подошла к концу и Ниенна начала чуть-чуть успокаиваться, прибыл начальник охраны с места ссылки Феанора и рассказал такое, что слезы вновь полились в три ручья – никогда еще у Ниенны не было такого удачного дня. Оказалось, что Мелькор ограбил тайное хранилище, в котором хранил все, что уцелело при обыске, а попытавшегося помешать Финве убил со зверской жестокостью.

И тогда Феанор встал, и, воздев перед Манве руки, проклял Мелькора, и назвал его Морготом. Потом он вновь воздел руки, и проклял тот час, когда его привели на пир. Феанор был в запале, и хотел заодно проклясть чего-нибудь еще, но воздетые руки устали, и остальные проклятия пришлось пока что отложить.

Тем временем Моргот и Унголиант пришли к развалинам Ангбанда, и таким образом мудрое предвидение Манве сбылось, он только со временем не подгадал, а так все было верно. Началась дележка добычи, и тут-то Моргот и понял, какого дурака свалял, пообещав подельщице «все, что хочешь». Осыпая его потоками оскорблений, он выманила себе почти всю добычу, но когда дело дошло до сильмарилей, Моргот уперся.