Мне хотелось большего, я желал полнее выразить себя. Я, бывший часто поспешным и яростным самцом, более склонным немедленно получить наслаждение от женщины, не заботясь о ее капризах и удовольствии, забыл о торопливости. Я обожал не только тело Люсьенны, но и ее желания, ее устремления. Я решил, что позволю ей вести меня по ее плоти и по плоти моей всеми теми путями, которые она выберет до того момента, когда она сольется со мной в единении, уже ставшем для меня столь важным и заранее насыщенным такими ощущениями и таким безмерным наслаждением, что казалось кощунственным сокращать восхитительную подготовку к нему.

Могло ли мне, опытному мужчине, прежде считавшему себя искушенным, прийти в голову, что "плотские вещи" могут подняться на такую высоту без особых уловок только потому, что юная девушка, которой помогали ее чистота и уникальный женский дар, сумела взглянуть на эти вещи открыто и честно измерила всю глубину их? Быть может, у меня уже возникало предчувствие с одной из прежних любовниц.

Когда мои ладони скользили по ее ягодицам и груди, увлекавшим меня в яростную схватку, я уже в чем-то оставлял позади сладострастье и почти проникался религиозным отношением к плоти. Но то путешествие терзало мою совесть. Я считал религию плоти сомнительной и проклятой. Мне казалось, что я соскальзываю ниже привычного мира (в каком-то смысле попадаю в адский круг). И каждый раз я ждал ужасно трезвого пробуждения, о котором так хорошо писал Бодлер.

Вместо этой плотской лихорадки, горькой и враждебной моему существу, Люсьенна, словно грудью, поила меня вдохновением, которое дух мой никак не ограничивал - я мог бы сравнить его с тем состоянием души, которое ценится больше всего за интеллектуальное содержание.

Несколько раз в жизни мне казалось, что я испытываю нечто возвышенное. И, стоя на коленях перед Люсьенной, гордый тем, что вижу перед собой лицо, на котором отражалось все обожание, что я вложил в ласкание ее груди, я ощущал возвышенность чувств, а не банальную ярость желания.