- Да, мистер Клаузнер. Да, да. Ну, всего хорошего. Спокойной ночи, - она повернулась и побежала по садовой дорожке к дому.

Клаузнер вернулся к своему прибору. Он надел наушники и еще некоторое время слушал. Он по-прежнему слышал слабое неровное потрескивание и жужжание. И больше ничего. На клумбе он заметил маленькую белую маргаритку. Он медленно наклонился и, захватив ее большим и указательным пальцами, тихонько стал тянуть вверх и в стороны, пока стебель не переломился.

С того самого момента, как он начал выдергивать стебель, и до того момента, как сорвал цветок, он слышал, он отчетливо слышал в наушниках слабый писк, удивительно непохожий на писк живого существа. Он проделал то же самое еще с одной маргариткой. И снова он услышал такой же писк, но теперь он уже не был уверен, что этот звук был выражением боли. Нет, это была не боль, это было удивление. Удивление ли? Это не было похоже на выражение каких-либо знакомых человеку эмоций. Это был какой-то неопределенный, неживой звук, одиночной и бесстрастный, не выражавший абсолютно ничего. Так же, как и крик роз. Нет, он был неправ, называя это криком боли. Вероятно, цветок не ощущает боли. Он испытывает что-то еще, о чем мы не знаем.

Он выпрямился и снял наушники. Темнело. В окнах домов мерцали огоньки. Он осторожно приподнял черный ящик, отнес его в сарай и поставил на прежнее место. Затем вышел, запер дверь и направился к дому.

На следующее утро Клаузнер встал на рассвете. Он оделся и прошел прямо в сарай. Взял прибор и, обеими руками прижимая его к груди, вынес из сарая. Нести было очень тяжело. Он прошел мимо дома, вышел через переднюю калитку и, перейдя дорогу, вошел в парк.