Девушка присела на корточки, с нижней полки подняла высокий белесоватый кувшин. Подала его Андрею.

- Это не кувшин. Это керосиновая лампа. Она светила той, кого Вульф обозначает в своем дневнике "А.П.". А поэт написал ей стихи, которые теперь поют и не могут надивиться их красоте. Правда, лампа семидесятых годов. Но все же.

В руках лампа оказалась легкой и прохладной. По зеленоватому ее фарфору распустились белые цветы, цвел шиповник. Над шиповником висели стрекозы и бабочки. Девушка зажгла спичку к засветила лампу.

- Жаль, что нет стекла, - сказала она, - но это ничего.

Лампа не чадила. Цветы, стрекозы, бабочки засияли и подернулись воздухом. Девушка прошла с лампой в угол чердака. Там из темноты выступило с детства знакомое Андрею лицо.

- Это тоже фарфор, - сказала девушка. - Работа скульптора Трубецкого. Он лепил и Льва Толстого, если помните.

Из глубины угла смотрело умное тревожное лицо. Взбитые высокие волосы, пышные бакенбарды, напряженный лоб и глубокий взгляд. При свете лампы можно было подумать, что портрет отлит не из фарфора, а из чистого и плотного льда, внутри которого светит луна. И свет ее ровен, спокоен и мудр.

Внизу, во входной двери, громко повернулся ключ. Девушка замерла. Ключ повернулся еще раз, и звук его резко отдался в пустом доме. Послышались шаги. Девушка задула огонь и лампу поставила на стол. Насторожилась. Шаги спокойно приближались. Заскрипела лестница.

Человек поднялся по лестнице, прошел в раскрытую дверь. Остановился.

- Добрый день, - произнес человек широким красивым голосом.

Голос этот был Андрею уже знаком.

- Впрочем, не день, а ночь. - Человек прошелся по комнате.

- Ну что вы мне скажете?

Помолчал.

- Чего вы без меня тут рассмотрите...

Еще помолчал.

- Вон в шкафу дорожный столик-шкатулка для игры в карты. А на шкафу чайный сервиз саксонского фарфора. "Голубые мечи". Сервиз для интимных бесед. На две персоны.