Эмерсон был почти уверен, что девушка оторвет штору.

— Они очень дорого стоят, — сказал он.

— Что?

— Шторы.

— Значит, я не стою их?

Он посмотрел на нее если не сердито, то с отеческим укором.

Катя ответила одной из своих озорных улыбок, когда у нее на щеках появлялись ямочки. Этим вечером она в полной мере использовала свое оружие.

Эмерсон был уверен, что внутри она смеется над ним. Два дня назад она вела себя точно так же, и точно так же мерцали ее глаза, когда во время просмотра фильма она снимала лак с ногтей на руках вместе с покрытием антикварного лакированного стола черного дерева ценой восемь тысяч долларов. Если Катя хотела, она могла располагать к себе, когда же ей что-то не нравилось, она обладала разрушительной силой стофутового пушечного ядра.

— Не помню, звонила ли ты домой сегодня? — спросил он.

— Да, я звонила домой сегодня, — передразнила она его певучим тоном. — Ты уже спрашивал меня об этом сегодня, и я ответила «да».

— Ничего. — Эмерсон был поглощен фотографиями, которые разбросал перед собой на столе.

— Почему тебя волнует, звоню ли я домой каждый день? Это не важно. Они не ждут моих звонков.

— Я думал, что твоя мать волнуется.

На ее лице появилось нечто среднее между раздражением и подозрением.

— Я не должна ни в чем отчитываться перед матерью. В конце концов, какое тебе дело до моей матери? Ты все время спрашиваешь меня, где она, когда собирается вернуться в Коста-Рику. Наверное, тебе следовало бы жить с ней.

— А что, это идея, — подзадорил девушку Эмерсон, — она такая же красотка, как и ты?

Катя предпочла пропустить вопрос мимо ушей.

— Я просто не хочу, чтобы она за тебя беспокоилась.

— Никто и не собирается обо мне беспокоиться. И еще, я ведь сказала тебе, что моей матери нет дома.