— Только в кобуре, — ответил Форестер.

Они одновременно повернулись к иллюминатору и увидели зеленую планету, вырастающую перед ними.

— Хотел бы я знать, что она думает о нас, — произнес Форестер.

— Меня-то она невзлюбит, — заявил Чэттертон. — Видит бог, она меня невзлюбит. Да мне все равно, плевать я хотел на это. Мне нужны деньги. Посадите нас, если можно, вон там, капитан. Да, более цветущей планеты я еще не встречал.

Такой свежейшей зелени они, пожалуй, не видывали с детства. Озера чистыми голубыми каплями лежали между пологими холмами. Здесь не было ни шумных автострад, ни реклам, ни городов. Бескрайнее море зелени, похожее на футбольное поле, которому нет конца, подумал Форестер. Гоняй себе мяч хоть на десять тысяч миль в любую сторону. Воскресная планета, мир крокетных площадок, где можно лежать на спине с травинкой в зубах, полузакрыв глаза, улыбаться небу, вдыхать запахи трав и дремать, дремать, как на вечном празднике, вставая лишь затем, чтобы заглянуть в воскресную газету или с треском вогнать полосатый деревянный шар в крокетные воротца.

— Если какую-нибудь планету и можно сравнить с женщиной, то это она и есть, — заметил Форестер.

— Внешность женская, а нутро мужское, — сказал Чэттертон. — Все настоящее внутри: железо, медь, уран. Косметикой нас не одурачишь.

Он направился в отсек, где стоял Бур. Его громадное винтовое дуло голубовато поблескивало, готовое пробивать дыру семидесятифутовой глубины, сокрушать все преграды на пути и рваться все дальше и дальше, к сердцу планеты. Чэттертон подмигнул ему:

— Уж мы приберем ее к рукам, вашу красотку, Форестер.

— Да, я это знаю, — тихо ответил Форестер.

Корабль приземлился.

— Что-то она слишком зеленая, слишком мирная, — сказал Чэттертон. — Не нравится мне это.

Он повернулся к капитану:

— Возьмем-ка с собой ружья.

— Распоряжаться буду я, если не возражаете.