— Я сам в этом разберусь, — сказал Форестер. — Либо уберите пистолет, либо немедленно отправляйтесь на корабль под арест.

— Если вы, болваны, не пойдете со мной, можете подыхать здесь. Я возвращусь, возьму образцы и улечу.

— Чэттертон!

— Не мешайте мне.

Чэттертон побежал. И вдруг закричал. Остальные тоже вскричали.

— Полетел, — сказал Дрисколл.

Чэттертон парил в воздухе.

Мягко опускалось покрывало ночи.

Чэттертон, ошеломленный, сидел на склоне холма; остальные сидели вокруг него в изнеможении, блаженно улыбаясь. Он не мог глядеть ни на своих товарищей, ни на небо, он лишь ощущал твердь.

— Боже, это ли не блаженство, — сказал Кэстлер. Они все могли летать, как птицы.

— Очнитесь, Чэттертон, ведь здорово, правда? — спросил Кэстлер.

— Невозможно, — Чэттертон зажмурился. — Этого не может быть. Есть лишь одно объяснение: планета живая. Воздух живой. Он меня подбросил, будто ударил кулаком. В любую минуту планета может нас всех убить. Она живая.

— Хорошо, — сказал Кэстлер, — положим, она живая. Каждое живое существо имеет свое предназначение. Допустим, назначение этого мира дарить нам счастье.

И как бы в подтверждение этой мысли прилетел Дрисколл, держа в каждой руке по фляге.

— Я нашел ручей с чистой и вкусной водой, ну-ка попробуйте.

Форестер взял флягу и протянул ее Чэттертону. Тот покачал головой, с отвращением оттолкнул флягу и закрыл лицо руками.

— Это кровь планеты. Живая кровь. Выпьешь ее, и этот мир войдет в тебя, он будет смотреть твоими глазами и слушать твоими ушами. Нет-нет, благодарю покорно.

Форестер пожал плечами и отхлебнул.

— Вино!

— Не может быть!