И наш корабль включился в этот хоровод, стал крохотным «магнитиком», скользящим точно посередине противоборствующих сил. Малейшее отклонение от "золотой середины" грозило гибелью. Но мы были уверены в прочности корабля, в надежности его силовых полей, в предусмотрительности Друга.

Ничего нового не было за иллюминаторами. И все было ново. Вид звездной мозаики завораживал, заставлял смотреть и смотреть. И поражаться величию космоса. И бороться с охватывающим душу самоуничижением, когда ты кажешься себе крохотным слабым жучком, вознамерившимся прогрызть гору.

Когда мне надоело глядеть на звездные сгустки, я пошел к камерам сна и остановился возле двери, за которой спала Ариа. Она полулежала в глубоком кресле, откинув голову, и казалась вовсе не спящей, а просто отдыхающей, только на одну минуту закрывшей глаза.

Я долго глядел на нее, а потом взял и постучал в стеклянную дверь. «Нянька», неотлучно дежурившая возле нее, сердито заморгала глазищами-индикаторами, подошла к двери и опустила светонепроницаемый экран. Это было хуже всякого наказания, поскольку обрекало меня на полное одиночество. Я знал, что «нянька» поднимет экран, как только уйду, но все же нажал подбородком на клавиш связи, прицепленный к вороту, и пожаловался Другу.

— Всякий раз, как вы подходите к двери, у спящей наблюдаются изменения психофизиологического состояния, — терпеливо разъяснил Друг.

— Почему? — удивился я.

— Причина пока неясна…

— А, знаю, это чары.

— Чары? — переспросил Друг. — Это не научное понятие.