- Конечно, помню.

- А помнишь закат на той реке, когда мы...

- Помню.

- А помнишь...

- Я помню всё, родной мой, как и ты. Ведь мы живы воспоминаниями. Но мне пора...

- Как, уже?

- Я постараюсь позвонить завтра.

Умолк звездный голос, а он продолжал мучительно неотвязный разговор. Сам с собой.

- А помнишь... А помнишь...

Когда-то мысль о разлуке показалась им дикой до нелепости.

- Интересно, смогли бы мы жить друг без друга? - сорвалось у него однажды.

- Замолчи! - закрыла она ему рот ладонью. - Мне жутко об этом даже подумать. Мы не расстанемся никогда, ведь правда?

- Правда, - подтвердил он.

Увы... Звонит телефон, и в трубке слышится:

- Это я...

Большего уже не дано.

Время между звонками тянется как вязкая, липучая, аморфная масса. Он меряет шагами убежище, ставшее для него пожизненной одиночной камерой. Изредка подходит к герметически закупоренному окну и вглядывается в желтый туман, застилающий всё вокруг, - мертвые, без единого огонька, громады домов и пустынные улицы, на которых нет и никогда не будет движения, - и чувствует себя беспомощным робинзоном, по недоразумению заброшенным на крошечный островок жизни и света, неизвестно кем и, главное, зачем сохраняемый в безлюдном мертвом океане, где нет ни берегов ни горизонта...

Ему хочется разбить окно, выброситься в желтый туман и разделить участь остальных людей. Но его останавливает мысль, что в опустевшем убежище зазвонит телефон, и некому будет снять трубку и услышать: "Это я...", и ответить: "Здравствуй, солнышко, как я рад, что ты позвонила!"

Он отходит от слепого окна в слепую глубь убежища и топчет, топчет, топчет бетонный пол. Голод подталкивает его к кормушке с питательной смесью. Брезгливо проглатывая пахнущую нефтью слизь, он думает: как могло случиться, что человечество, мнившее себя изначально вечным, оказалось на удивление хрупким и уязвимым...