Он медленно повернулся, но все равно почувствовал, как пенис хлопнул почти у колена с мясистым звуком, показавшимся ему отвратительным. «Господи Боже, — подумал он, опустив взгляд, — я же монстр какой-то. Как собственное тело может казаться настолько чужим?»

Тут Арета увидела шрамы у него на спине.

— Силы небесные… это!..

— Больно, — сказал светловолосый.

— Но они… Они же! — воскликнула, приглядевшись, Арета. — Знаешь, что там написано?

— «ОТЧЕ, ПРОСТИ ИМ, ИБО О…» На последней «О» больнее всего.

Буквы горели в воздухе у него перед глазами, много отчетливей и ярче, чем гипертекст над парком.

— Вот черт! — выдохнула трансвестит. — Надо прогнать тебя через кое-какие тесты, а потом отвести на консультацию к доктору Будь-Здрав.

Арета протянула ему тренировочный костюм и застиранную толстовку Фордэмского университета

— Меня зовут Уиджа, — сказала она. — Поешь что-нибудь.

Голова у него пульсировала болью. Уиджа достала с полки консервную банку без этикетки. Когда она ее открыла, он увидел крохотных рыб-молотов, ровненьких, одна к одной, и плотно набитых. Вытащив одну, он проглотил ее целиком. Рыбка была маслянистой и пряной, и ему захотелось пить. Он съел еще несколько с ржаными хлебцами и запил парой глотков воды.

В голове у него по-прежнему шелестели голоса. Один словно бы принадлежал диктору с радио. Другие — нечеткие и дружелюбные, как у стариков, рассказывающих истории на веранде, только он не мог разобрать, что они говорят. Выудив из банки еще несколько рыбок, он проглотил и их. Вернулась Арета и вывела его из палатки.

Форт Торо напоминал армейский полевой госпиталь, разбитый среди стоянки паломников и бродячего цирка уродов. Темноту разгоняли факелы, костры и аляповатые неоновые вывески в виде бокалов мартини, танцовщиц и подмигивающих сомбреро. Солнечные батареи возвышались на шестах над палатками и куонсетскими ангарами