Рывком придя в себя, он ощутил влажность пасхального вечера. Вокруг него ритуально свисали с сучков куклы и цепочки, и меж резких, будто вырубленных силуэтов дубов можно было различить огромные сияющие шпили и купола и сумрачные, но роскошные жилые дома, словно от нападения закрывшиеся бронированными жалюзи. Рядом вырастали скелетные строительные леса, на которых, судя по роям огоньков, устроились на открытых платформах целые семьи, а отдельные сообразительные или отчаявшиеся личности раскачивались на петлях или в мешках, закрепленных на оттяжках.

В небе, точно проецируемые из-за окрашенных серой туч, вспыхивали пиктограммы и радужные абзацы гипертекста. Часто повторялось слово «Витесса» и слоганы вроде «Эфрам-Зев… нужное настроение в нужное время». Послания гипнотизировали, информация обрушивалась неведомой разновидностью радиации. Потоки новостных лент и гигантские вспыхивающие заголовки «Угроза „аль-Вакии“ по-прежнему сильна…» и «„Зри-соединение“ за полцены…»

Наверное, он стоял тут долго, внезапно разбуженный лепетом фонтана, удивляясь, какие длинные и светлые у него волосы — словно бы светятся в темноте, словно бы из детской сказки, которую никак не вспомнить. Потом до него дошло, что гораздо важнее другое: он не может вспомнить, где он.

Очевидно, в каком-то парке, в огромном саду некоего, заполненного тенями города. Но какого города?

Голос… невнятный и тем не менее неестественно отчетливый, звучащий как будто у него в голове. «Выбрать Манхэттен». Мужской голос, одновременно очень далекий и слишком близкий.

Что значит «выбрать Манхэттен»? Он потряс головой, стараясь разогнать туман. Случилось что-то ужасное. Наркотики, черепно-мозговая травма…

— Не помню, как меня зовут! — сказал он вслух и почувствовал, как сердце при этом тяжело заухало.

Собственная одежда казалась ему странной… хлопчатые свободные штаны синего цвета, гватемальские сандалии, футболка с надписью «Я был на Уолл-наркотике» и сливочная ветровка с логотипом на груди: строительная тачка, из которой поднимается пламя.