Открыл хозяйственный кошелёк. Рубль бумажный. Трёшка. Пятёрка. И здесь нет Ленина. С каких, собственно, денег просит убрать Ильича поэт?

Вечером я получил ответ: мне показали красную десятку. То есть я её и раньше видел, издали. А тут пригляделся. Вот он, родной и близкий!

– А ещё Ленин есть на двадцатипятирублёвой купюре! – сказали мне. Но бумажку не показали. Не было такой в доме. Двадцать пять рублей в ту пору считались деньгами неходовыми, неудобными. Во всяком случае, в сельской местности. В сельской местности царил трояк. На три рубля можно было купить продуктов на всю семью. Для людей вольных, мыслями о семье необременённых, трояк составлял бутылку московской водки, два восемьдесят семь, а остаток шёл на плавленый сырок. Или две большие бутылки портвейна и гору закуски. Я ни водки, ни портвейна в пионерах не пил, зато недавно купил сборник "Фантастика–64", он обошелся аккурат в семьдесят копеек.

Пятидесятирублёвые же бумажки, тем более сотенные, шли по разряду легенд и преданий. Я понял: большой поэт денег мельче десятки в руки не берёт. А когда берёт, то за деньги их не считает. И потому пишет стихи от чистого сердца. Но чтобы его понять, необходимо самому приподняться над действительностью, представить себя в мире красных и сиреневых купюр. А если мы не в состоянии достичь просветления, то и виноваты мы, а не поэт.

И впредь, изучая литературу, историю и прочие гуманитарные науки, я пытался почувствовать другого человека. Автора, полководца, политика. Иногда получалось. Или я думал, что получалось. Тогда становилось ясно, отчего Наполеон остался на острове в океане, по какой причине Маяковский взялся за револьвер и почему Сталин не обменял советского солдата на гитлеровского генерала. Эта ясность была сродни ясности святого Августина, не допускавшего существования антиподов, но я был рад и такой. Сухой факт превращался в событие, а событие и запомнить легче, и понять.