Сестра сказала: "Он лег, посинел и умер". Так просто. Я испугался тогда, не скрою, испугался неизбежных объяснений: почему он умер? Что вы забыли/не захотели/не смогли сделать? А я не бог, я не умею лечить легочный фиброз - никто не умеет. И все равно накатило чувство собственного бессилия, непередаваемо стыдное, мерзостное. Когда на врачебной конференции просили назваться добровольцев, я встал первым. Чтобы доказать себе, родственникам покойника, коллегам, всем - что гожусь я для большего, чем прозябание (слово-то какое!..) в провинциальной клинике для малоимущих. А через неделю пришла повестка.

Вот стучат в дверь. Это мой переводчик, Т'чаха. Я ненавижу и его, как он - меня. Он из людей моря, но знает язык горцев. Удивительно, что обе стороны в той войне говорят на одном языке.

- Заходите, - говорю я.

Он осторожно переступает порог. Я усилим воли делаю вежливое лицо. Как бы мы друг к другу не относились, он, как и я - цивилизованный человек. Один из немногих в этом аду.

- Принесли раненых, верг-амен доктор, - говорит он. Почему-то он постоянно награждает меня дворянским титулом. Я не возражаю.

- Пойдемте, - отвечаю я.

Мы спускаемся по скособоченной лестнице. Госпиталь расположен в здании бывшей гостиницы; мы первые постояльцы с начала войны. Хозяева то ли бежали не побережье, то ли сгинули в мясорубке боев, а здание ветшало потихоньку, пока судорога беспокойной земли не переломила его пополам. Лестницу перекосило, да такой она и осталась.

Приемная - бывший холл. Трое горцев бестолково суетятся вокруг носилок. Я раздвигаю их, наклоняюсь к раненому.

Он, к сожалению, не безнадежен. Кому-то из сопровождающих достало ума перетянуть бедро куском веревки. Ниже колена - кровавые ошметки, еще ниже - ничего. Противопехотная мина.

- В зал, - командую я и, не дожидаясь отклика, направляюсь к следующему. Тому повезло больше - он мертв, разорван почти пополам.