Поэтому он не втянул говорящие глаза, когда оказался за постами и за веревочной сетью, имитирующей тесно переплетенные ветви джунглей. И в самом деле есть некая торжественность в созерцании большого желтого щита. В этом удовольствии ему не должны были мешать ветви и листья. В’Зек выдвинул свои говорящие глаза настолько, насколько мог: на расстояние захвата своей клешни. Он резко выхватил нож и замахнулся им на луну:

— Скоро все, что ты освещаешь, станет моим!

— Возможно, мягкотелые имеют свое мнение на этот счет, мой господин, — заметил сухой голос за спиной В’Зека. От неожиданности он свистнул. В’Зек не услышал, как к нему подкрался З’Йон. При желании шаман мог двигаться сверхъестественно тихо.

— Мягкотелые, — произнес В’Зек, презрительно щелкнув. — Они не защитили Ц’Лар, не спасут и Т’Каи, когда мы достигнем ее. Я буду сильно удивлен, если они вообще существуют. Огромные открытые пространства заставляют воображение рисовать удивительные вещи.

— Они существуют, — ответил З’Йон. — Это одна из причин, по которой я разыскал вас сегодня вечером. Что вы собираетесь с ними делать?

Вождь с досадой щелкнул. С тех пор как пал Ц’Лар, он знал, что мягкотелые действительно существуют, но гнал от себя мысли о них. З’Йон был достоин похвалы, так как заставлял его задумываться над трудными проблемами.

— Я попытаюсь наладить с ними торговлю, если они того пожелают, — произнес наконец В’Зек, — у них есть презабавные вещицы.

Он подумал о зеркале одного вельможи, добытом в захваченном Ц’Ларе (сейчас оно, конечно же, принадлежало В’Зеку), и снова восхитился идеальным отражением. Оно было значительно четче того, которое давало зеркало из отполированной бронзы, лучшее зеркало, произведенное в Т’Каи. Раньше В’Зек и не подозревал, какой он красавчик.